дикий филолог (queyntefantasye) wrote,
дикий филолог
queyntefantasye

Categories:

благородный дон Румата как Гамлет в "Трудно быть богом" Германа

Для полноценного описания недавно вышедшего 'Трудно быть богом' Германа его нужно смотреть раза три, не меньше - фильм длинный, и просто до краев полный. Трудно с первого раза зафиксировать все, что там происходит и произносится.
Но немножко скажу.

Во-первых, этот фильм - кошмар интроверта. Он просто гениально справляется с задачей заставить зрителя прочувствовать, насколько чужд главному герою этот мир, как он его постоянно царапает, задевает, бередит ему душу, ведёт голову кругом. Это практически полностью заслуга съёмки: во всем фильме всего три, кажется, момента, когда нам показывают панораму (в самом начале, вид города, в середине, вид шляп солдат из окна, и в самом конце - ландшафт). Кроме того, крупный план, и особенно крупный план лиц, тоже используется крайне редко. По большей части, съёмка ведётся с небольшого расстояния, вмещая более одного персонажа.
При этом в кадр постоянно кто-то или что-то влезает. В буквальном смысле, количество 'законченных' моментов в фильме можно просто пересчитать по пальцам одной руки. В любом кадре толкутся несколько человек - рабы, пытающиеся что-то поправить в одежде хозяина, что-то ему подать, например, кто-то несёт дрова к очагу, впираясь между беседующих героев, какая-то собака, что-то постоянно висит с низких средневековых потолков, на них летит сажа от очага, и кто-то лезет их чистить, тут у дона Руматы пошла носом кровь (реакция на местные дожди). Человек с дровами ковыляет обратно к двери, открывает её - а за ней взвод солдат в медных шляпах, а за ними, допустим, вносят освежеванную корову, капая на пол, и т.д. Персонажам, пытающимся что-то сказать, неизменно мешают - они постоянно отмахиваются, шипят 'не мешай', камера сьезжает куда-то в угол..
Другими словами, сцены спланированы таким образом, чтобы причинить зрителю максимальное неудобство и раздражение. Чувство такое, как будто вам лично постоянно лезут в лицо руками и кричат в ухо, пока вы тщетно пытается поддерживать подобие цивилизованного разговора. И хоть вы, как и дон Румата, вроде бы добровольно подписались на участие в происходящем, вас начинает потихоньку охватывать закипающее бешенство, - и когда уже вас оставят в покое? А в одиночестве, пока не наступал развязка, главный герой остаётся ровно один раз, когда идёт по коридору темницы спасать барона Пампу; тут мы замираем от неожиданности вместе с ним - неужели момент спокойного раздумья в одиночестве? - но в глубине коридора уже появляется какая-то скупо освещенная фигура с ведром, и начинает, с грохотом поставив ведро на пол, рассматривать Румату, а в заключение делает в его адрес малоприличный жест.

Во-вторых, этот фильм проводит очень интересную связь между Руматой и Гамлетом. Герман приглашает нас интерпретировать этого персонажа и все, что с ним происходит, в контексте шекспировской пьесы, причём в том виде, в котором она была обработана для нас Пастернаком. Ключевая связка формулируется в тот момент, когда Румата вдруг настойчиво цитирует кому-то из второстепенных персонажей, мельтешащих в кадре, первые строки из стихотворения Пастернака 'Гамлет' ('Гул затих, я вышел на подмостки...')
После этого становятся заметны и отсылы к 'Гамлету' Козинцева: не только осознанный выбор черно-белого кино, но и полубезумная Ари ("перевернутая" Кира) - такая же тонкая и тонкая и белая, как Вертинская в роли Офелии. Хотя персонажи называют её рыжей, её волосы на черно-белой пленке кажутся пепельными, почти прозрачными под белой плотной шапочкой. Более того, надетый под её белым балахоном стилизованный пояс невинности - это сложносплетенная металлическая вязь, достигающая до самых ребер, и больше всего напоминает знаменитый железный корсет, который надевали на Вертинскую в фильме Козинцева.

Фильм 'Трудно быть богом' - в большой степени независимое произведение. В Румате Стругацких нет и не может быть ничего гамлетовского: он не вынашивает планов мести, он молод и чист помыслами, у него горячее комсомольское сердце и холодный разум, он не запятнан жизнью. От начала и до конца книги он рассматривает мир вокруг себя с изумлением и большой долей брезгливости. Даже спать с дворцовыми дамами для пущей пользы дела он не может себя заставить не из моральных соображений, а именно из брезгливости (пунцовое ухо, шарики свалявшейся пудры). Когда убивают Киру, он убивает в ответ, доходя до дворца, но это именно атака берсерка, состояние аффекта, в которое он входит, увидев её смерть.
Румате, сыгранному Ярмольником, явно уже как минимум под пятьдесят, хотя он силён, хорош собой и эффектно длинноволос. Он варится в этом мире уже долго. Постоянные смерти вокруг уже мало его трогают, а порой и приводят в какое-то угрюмое веселье. Мир вокруг него настойчиво безумен, не оставляя его в покое ни на минуту, и он пропитывается тем же безумием. Как Гамлет, он мог бы сказать: ' I could count myself a king of infinite space, were it not that I have bad dreams.' От плохих снов не спастись даже сыну бога, каковым он себя представляет местным обитателям.

Мир, в котором живёт Румата, стилизован под чёрный slapstick, уморительный danse macabre. До определённого момента, Румата остаётся в нем только наблюдателем - и может позволить себе смеяться над его летальными шутками. Он смеётся, когда Ари дают повестку в Веселую Башню, и смеётся, когда за ней приходят и стучат внизу в двери. Смеется, доедая похлёбку, смеётся, пока она ищет его штаны. А когда в окно влетает стрела из арбалета и проходит через её голову, он вдруг понимает, что на самом деле вышел на подмостки, и ему уже никогда не вернуться ни в зрительный зал, ни за кулисы.
Но он - Гамлет, персонаж, который так и не выполнил то, что видел как свою миссию. После всех раздумий и разговоров, после бессмысленных смертей Полония и Офелии, Гамлет убивает Клавдия походя, в припадке ярости, овладевшем им после смерти матери. Убивает, уже будучи ходячим мертвецом.
В разговорах с другими персонажами, Румата прикидывает - не убить ли ему дона Рэбу? По крайней мере, тогда будет одним махом покончено с этой конкретной напастью, с чёрными и золотыми, с охотами на 'умников', с виселицами, с кострами из книг. Опять же, он не делает этого не из высоко моральных соображений (они уже, по-моему, давно остались чисто номинальными), а скорее из чувства апатии. Зачем? спрашивает он Будаха. Придут другие чёрные и золотые, будут новые виселицы и новые костры.
Но вот падает Ари со стрелой в затылке, и Румата идёт убивать всех, кто мог бы отдать этот приказ, включая дона Рэбу - это бессмысленная и изуверская резня, всепоглощающая кровавая месть, сердца, вытащенные из груди, медленно вываливающиеся внутренности. Боже, просит он, останови меня, теряя часть за частью человеческого облика - надевая металлические лапы-перчатки, шлем-маску рогатого пса.
Но если бог существует, то ему не менее трудно, чем Румате.
Tags: советский шекспир, экскурсы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 48 comments