дикий филолог (queyntefantasye) wrote,
дикий филолог
queyntefantasye

Categories:

оно идет следом: о хоррор-фильмах, сексе и любви

Главная героиня недавно вышедшего на экран фильма «Оно идет следом» (It Follows), всеми любимая девушка-красавица, ученица колледжа, идет на свидание с малознакомым юноша и занимается с ним сексом на заднем сидении его машины. И узнает, что через секс юноша передал ей проклятие: теперь «оно» всегда будет идти за ней следом, медленно, но неутомимо, принимая любые обличья (видимые только ей и тем, за кем оно охотилось раньше), пока она не передаст проклятие дальше.

Я большой любитель хоррор-жанра из-за его метафоричности: кровь да кишки сами по себе мало страшны, это уже не хоррор, а документальный фильм из анатомического театра. Нет, по моим наблюдениям, обычно хоррор-фильм оперирует совершенно как многие стихи эпохи Ренессанса: он построен вокруг так называемого “conceit” – центральная развернутая остроумная метафора.Простой и известный пример: «Кто хочет, пусть охотится за ней» Томаса Уайетта (Thomas Wyatt, “Whoso list to hunt, I know where is an hind”). Уайетт рассказывает о любовной неудаче через образ охоты: многие гонятся за прекрасной ланью, но она неуловима. На ошейнике ее алмазами выложено: “Noli me tangere, for Caesar’s I am, / And wild to hold, though I seem tame” (Не трогайте меня, я принадлежу Цезарю, и дика для тех, кто хочет меня удержать, хоть и кажусь ручной). Принято считать, что это стихотворение посвящено Анне Болейн, в которую Уайетт, возможно, был влюблен.

Еше более интересна, например, центральная метафора в стихотворении Джона Донна «Блоха» (Donne’s “The Flea”): блоха, кусающая по очереди рассказчика и даму его сердца, становится символом их потенциального единения. Уговаривая возлюбленную перестать сопротивляться, герой стихотворения рассуждает, что их кровь уже смешалась в блохе – и это не может быть названо ни грехом, ни позором.

Именно так построен и хоррор-жанр: чтобы «задевать» аудиторию, в фильме должна быть какая-то центральная метафора, которая придаст смысл пугающим событиям и картинкам. До того, как посмотреть «Оно идет следом», я некоторое время гадала, что же собой должен символизировать проклятие, передаваемое через секс. Венерические заболевания? Испорченную репутацию?
Все оказалось гораздо более интересно и менее категорично. «Оно идет следом», в некотором роде, фильм о прощании с детством, о сексе и о любви, и о времени, которого так мало.

Девушка по имени Джей плавает в бассейне на заднем дворе. Заходит в дом, где ее младшая сестра-погодок с друзьями смотрят телевизор. В мире девушки все спокойно: она живет в тихом пригороде, признанная красавица, всеми любимая. Она собирается на свидание с новым бойфрендом.
Но стены этого искусственного мирка тонки:позже в фильме мы узнаем, что действие происходит в одном из пригородов Детройта, бок о бок с улицами, на которых стоят десятилетями заброшенные дома с заколоченными окнами или – и того хуже – с выжжеными окнами. Яра, подруга сестры, рассказывает, как несколько лет назад мама не выпустила ее в город даже на State Fair, большую ярмарку, боясь, что с ней что-то случится. С другой стороны, сами родители, да и вообще какие-либо представители официальных структур, в этом фильме очень явно отсутствуют: когда подростки встречаются со своими демонами, родители становятся голосами в отдалении или, того хуже, обличьями, которые демоны принимают.

Первые признаки горечи в маленьком мире девушки из пригорода появляются, когда она стоит в очереди за билетами с новым бойфрендом и тот, наблюдая за маленьким мальчиком с мамой, говорит, что завидует детям. У детей вся жизнь впереди. Это, конечно, подсказка – ведь он носит на себе проклятие – но так и же и жалоба на познанность мира, на изжеванные минуты, часы и дни, которые невозможно ценить, на кружение в водовороте ожидаемого.
После их секса (из предыдущего разговора Джей с сестрой можно понять, что сексом она займется потому, что уже было несколько свиданий и «пора», а не из какого-то большого желания), Джей, лежа в машине, говорит задумчиво о том, как в детстве мечтала – будет ехать куда-то с мальчиком, где-то на севере, может быть, держась за руки. И добавляет, грустно: “It was never about going anywhere, really, just about having that freedom. But now that we’re old enough, where do we go?” (дело было совсем не в том, чтобы куда-то ехать, на самом деле, а об этой свободе. Но теперь, когда мы наконец-то выросли, куда нам ехать?).
Может быть, никуда? За границами пригорода лежат заколоченные окна. Жизнь страшна. Остается только немножко горький, ожидаемый секс в машине.
Но нет. Потому что оно идет следом.

В первый раз "оно" является Джей, когда та сидит в классе английском литературы, слушая, как преподавательница читает вслух Т.С. Элиота, «Любовную песни Дж. Альфреда Пруфрока» (и вряд ли случаен тот факт, что имя Джей и первый инициал героя стихотворения по-английски звучат одинаково). Несмотря на название стихотворения, Дж. Альфред Пруфрок неспособен на признание в любви. Для него, минута растягивается в бесконечность, наполненную назойливыми мелочами и привычками, наполненную заботами о том, что о нем подумают остальными; ну и в конце концов, разве стоит разгонять круги по вселенной необдуманными признаниями в любви?

Do I dare
Disturb the universe?
In a minute there is time
For decisions and revisions which a minute will reverse.

For I have known them all already, known them all:
Have known the evenings, mornings, afternoons,
I have measured out my life with coffee spoons;
I know the voices dying with a dying fall
Beneath the music from a farther room.
               So how should I presume?

And I have known the eyes already, known them all—
The eyes that fix you in a formulated phrase,
And when I am formulated, sprawling on a pin,
When I am pinned and wriggling on the wall,
Then how should I begin
To spit out all the butt-ends of my days and ways?
               And how should I presume?

(рекомендую перевод А. Сергеева)

Так он никогда и не решится, и скажет печально в конце стихотворения о своем старении, и нашем о вечном заключении в подводных палатах, пока, пробуженные к жизни человеческими голосами, мы вдруг не захлебнемся морской водой.

Проклятие заставляет Джей сделать то, что не смог сделать герой Элиота: оно заставляет ее проснуться.

Юноша объясняет Джей: пусть она передаст проклятие кому-нибудь другому. Она девушка, ей будет это легко. Его самого подцепили с этой целью в баре. Но пусть не расслабляется: она все равно продолжит видеть «его», и если проклятие поймает того, за кем охотится, оно вернется к предыдущему, и так далее, по цепочке.

Но Джей не хочет и не может передавать проклятие ничего не подозревающим людям. Она будет держаться до последнего и, к счастью, она не одна. С ней ее сестра, стоящая за нее стеной. И влюбленный в нее с детства друг сестры Пол. И Яра, подруга сестры, настоящий символ детской беспечности и святой невинности, которой нечаянно прострелят в конце концов ногу (но это мало ее смутит), девушка с электронной читалкой в виде огромной розовой пудреницы.
В пудренице у Яры «Идиот» Достоевского; в конце фильма, уже в больничной палате, все такая же наивно-беспечная, она читает вслух рассказ князя Мышкина: «Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами, на это положил минуты две, потом две минуты еще положил, чтобы подумать в последний раз про себя, а потом, чтобы в последний раз кругом поглядеть. […] настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему всё хотелось представить себе как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, - так кто же? где же?»

Знакомый князя Мышкина был помилован и не смог распорядиться своим огромным богатством, и потерял много-много минут.
Но Джей никогда не может быть до конца помилована.
Оно идет следом.
Так что же это – оно, принимающее облик до старухи в больничной одежде, то испитой женщины, то мужчины с выколотыми глазами, то милой Яры, то уродливого мальчика, то родителей?
Может быть, страх смерти; может быть, страх жизни.
И, может быть, страх можно победить только любовью.
Tags: pop-culture, экскурсы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments